Она любила играть в глупую блондинку. Порой это доставляло ей какое-то невообразимое удовольствие, непонятное для всех остальных, всю жизнь стремившихся показать себя исключительно с умной стороны. Ей нравилось иногда откровенно глупо хлопать глазами, всем видом показывая что она не понимает очевидных вещей типа как правильно воткнуть наушники в плеер или, что было более забавно для тех, кто знал ее неплохо, изображая что совершенно не может понять где там находится эта „страшная кнопка «пуск» в мониторе“, откровенно издеваясь над тех. поддержкой в компании, где работала, если вдруг по какой-то причине у нее было настроение с ними поговорить.

Иногда случались дни, когда она натягивала на себя специально купленные джинсы на низкой талии, рваные по последней моде, украшенные блестящими стразами, короткий топик, огромные солнечные очки на пол лица и неизменно неудобные, но такие «безудержно сексуальные» шпильки, которые считали какой-то необходимостью все «гламурные» девочки, веселившие ее в обычной повседневной жизни, и шла строить глазки молодым глупым «модным» мальчикам, умело отыгрываю «фешн-львицу» местного разлива.

По правде говоря, при всем своем позитивно улыбчивом отношении к такой категории молодых девушек, воспитанных на глянцевых журналах, много лет подряд пестрящих совершенно глупыми статьями и советами, увлекающихся «модными каналами» типа «МТВ» и тратящими свое время в ночных клубах, в поисках принцев на белых конях с большими кошельками в широком кармане, иногда она им завидовала — завидовала той необъяснимой и совершенно непонятной завистью, которой только могут завидовать люди, уже прошедшие эти простые этапы «элементарности и очевидности мира вокруг них».

Она была той девочкой, которая добровольно лишила себя детства, потом отрекла от себя юношеские забавы, с первых же лет сознательного возраста, стараясь быть взрослой и разумной. Тогда, в десять лет, это был отличный способ выделиться из толпы, узнать больше и раньше обо многом, стать «своей» там, куда обычно «маленькие» не проходят по возрастному цензу, заручиться поддержкой взрослых и, конечно же, радовать своих родителей, не перестающих радоваться столь ранним сознательным развитием их дарования. Но все это было тогда, когда ценой за это удовольствие были отказы «играть в снежки» или «кататься с горки», гордо вздернутая голова на предложение «поиграть в классики» или «Санту-Барбару с куклами Барби», развивающие книжки, вместо прогулок с подружками одногодками во дворе целыми днями, а потом и учебник по высшей математике, вместо стандартно положеной программы «алгебры» в девятом классе — в классе не было особой популярности, только буквально пара подружек-отличниц: достаточно умных, чтобы можно было ими воспользоваться и не сильно занудных, чтобы не было сложно дружить.

Понимание того, как много всего она потеряла в детстве пришло, как это обычно и бывает, вместе с житейской мудростью, с возрастом, когда быть «умной и интересной», не стало казаться таким уж заманчивым — понимать больше всех, кто окружает тебя, выискивать по крупицам «интересные кадры» среди сверстников, способные заинтересовать не только физически, но еще и духовно, терзаться от глобального непонимания твоих ценностей и замыкать себя на мир в котором все старше тебя хотя бы лет на десять, оказалось не таким интересным и выгодным, как это было совсем в детсве, среди песочник и кукол, когда ей исполнилось около двадцати и юношеский максимализм, так удачно до того застилавший ей глаза своим бунтарским гимном «быть не как все», прошел. Ей стало невыносимо грустно от невозможности отпустить себя в детсво, от упущенных снежков и снежных баб, от неоткатанных километров на глупых и цветастых деревянных лыжах, смазанных воском от свечи, от не отношенных двух хвостиков с огромными бантами и от юбок клеш, которые ей с каким-то завидным упорством шила бабушка, хоть она одела их от силы пару раз на ее день рождения.

Иногда ей казалось что эти неконтролируемые периоды «джинс и стразов» были криком ее неудовлетворенных детских потребностей, вырывающимися откуда-то из недр сознания, захватывающих на пару часов, а иногда и дней, контроль над ее телом. Синие рваные джинсы-варенки со стразами, короткий топ, чтобы обязательно торчал пупок, шпильки, обязательно огромные на пол лица очки и конечно же небольшая или наоборот просто огромная сумка с кучей брелков и блестяшек на ремешках — вот таким был образ ее «глупости», образ, который она так упорно пренебрегала и осуждала в школьные времена, образ, который был примерен всеми «красавицами и модницами школы», востребованный у мальчиков подростков и недалеких мужчин до сих пор. Иногда ей казалось что это сродни фетишизму — почти то же самое что тяга к девушкам в школьной форме, или костюме горничных, какое-то общее извращение, которое крылось в головах многих, часто принимаемое за норму жизни.

С Глебом она познакомилась в КофеХаусе, как раз в один из таких летних дней, когда «неконтролируемое детство» накрыло ее с головой, с полки были достаны школьные еще джинсы, наверх был одет модный топик — верх от спортивного костюма, который она покупала для спорт зала, волосы заколоты в игривый, полу-детский приподнятый, как говорила ее мама, фонтанчиком хвост, в ушах недорогая бижутерия, в покупке которой она иногда не могла себе отказать, не контролируя порыв своей внутренней «сороки», бросающейся иногда на все «симпатичное и блестящее», а на ногах красовались смешные туфли цвета «под джинсу» на высокой двенадцати сантиметровой шпильке — еще одно наследие ее сумасшедших школьных похождений по магазинам, которое рука почему то уже несколько лет не поднималась выкинуть. Он был в меру симпатичным молодым человеком, на первый взгляд ее ровесником, явным представителем «продвинутой» молодежи в смешной, на ее взгляд, бесформенной одежде и с перевернутой кепкой на голове — достаточно типичный персонаж «смелых» почти мужчин, обладающих достаточной степенью уверенности, чтобы подходить и знакомиться самим к таким же «продвинутым» девушкам, зная что их вряд ли отошьют с ходу. Та часть ее, которая отправилась «в отпуск за свой счет» в тот день, знала это прекрасно. Глеб угостил ее приторно сладким коктейлем, которые обычно положено любить модным девочкам, поговорил о новейших вееньях музыки, похвастался модной вечеринкой на которой успел побывать по вип-приглашению в предыдущий вечер со своими друзьями и конечно же предложил провести приятный вечер вместе в одном из «модных» клубов города — иногда у нее складывалось впечатление, что перед ней отыгрывается стандартный сюжет «молодежного популярного сериала» с потенциальной аудиторией зрителей от четырнадцати до двадцати лет.

Ей всегда нравилось раздеваться на ходу. Входя в квартиру, она уже в прихожей, помимо верхней одежды, начинала расстегивать на себе кофту или застежки платья, уже на пороге комнаты, стягивала основную одежду, бросала ее на вешалку, которая была прямо у входа и, направляясь через комнату, к компьютеру, все так же, не останавливаясь стягивала с себя чулки, оставаясь только в нижнем белье.

Она не изменила этой своей привычке и в тот вечер, когда Глеб оказался у нее в доме,когда ей захотелось в очередной раз доказать себе, что не так уж и много было упущено в ее юношеской жизни, — кажется это было второе или третье их свидание, когда она уже физически не могла представить себе перспективу похода в очередное «модное» место, куда так хотел опять пойти ее новый ухажер, явно потерявший голову от умелого спектакля взрослой женщины, выверенного по нотам, в отличии от обычного поведения девушки, ведущий взаправду такой образ жизни.

Когда он вернулся из туалета к ней в комнату, она уже лежала поперек дивана, повернувшись к двери попой, призывно слегка расставив ноги, одетая в специальное для таких «молодежных» приключений белье, еще один обязательный атрибут, задающий ей настроение — прекрасные хлопчатобумажные белые трусики со смешной картинкой прямо на попе и призывной надписью на лобке и простой тряпичный лифчик, купленный ей опять же специально для походов в спорт зал.

Конечно же она знала насколько сексуально может смотреться такая поза с того ракурса, когда он взглянет на ее тело, встав в дверях, она даже могла примерно представить его выражение лица, дрогнувшие руки, которые потянутся тут же снимать футболку, а потом и быстро стягивать брюки, она догадывалась какой ворох глупых и бесполезных мыслей будет роиться у него в голове, пока он будет подходить к кровати, и конечно же не удивилась бы если бы первым, что она почувствовала были бы его колени, проминающие край дивана между ее ног. Все это устраивало ее — приятное смешное приключение, расслабляющее... так будто прочитать новую Донцову, сразу после изучения всех романов Воннегута — прекрасная «жевачка для мозга», как часто она называла бульварное чтиво, после употребления нормальной пищи для размышлений.

Глеб не заставил себя долго ждать и сделав все именно как она и предполагала, уже через пару десятков секунд, накрыл ее собой, начав хаотично блуждать ладонями по всему ее телу, как-то почти неопытно сжимая то ее груди, то ягодицы, при этом покусывая с томным рычанием ее плечи и шею.
Она улыбалась, принимая все его ласки, пряча за улыбкой свой смех, размышляя про себя что благодарна кому угодно где-то там, что ее «воспитывали» взрослые, подчас куда более взрослые чем она сама, мужчины, иначе бы она не смогла получить в тот вечер никакого удовольствия. Она прогибалась в спине, надавливая попой на его зажатый между их телами набухающий с каждой секундой член, подставляла шею его прикосновениям, намеренно скинув длинные волосы на одну сторону, а потом перевернулась под ним на спину, предоставляя его взгляду свои груди, лаская пальчиками свои соски.

Когда он наконец вошел в нее, целуя ее так, что ей на какой-то момент показалось что он хочет съесть ее целиком — есть такой непонятный ей тип мужчин, считающих что чем больше — тем лучше, после поцелуя которых влажными остаются не только губы, но и кожа лица вокруг них, — она конечно же простонала что-то из классически порнографического «о, Боже, да», положенное выдавать «модной» девочке в такие моменты, изображая из себя порно-звезду — классический образ, знакомый большинству «продвинутых» и востребованных подростков. Ее, любителя запахов, текстильных ощущений и конечно же звуков, всегда удивляла столь ограниченная потребность, навязываемая порно индустрией, культивирующая столько «пошлый» и совершенно неестественный звук в рамках постели. Это было для нее такой же загадкой, как любовь к постоянным разговорам с женской, а иногда и с мужской стороны, во время процесса, так же постоянно изображаемая почти в каждом порно-фильме.

Глеб, как и положено страстному «мачо», кончил буквально через пару минут, после того как она стала подмахивать ему в такт, уворачиваясь от поцелуев и насаживаясь на его член до самого основания, проталкивая его внутри себя на всю глубину, задевая все стенки влагалища и периодически делая такие движения, чтобы его мошонка приятно ударялась о ее задницу.
Когда он отдышался и снова пришел в себя, она без лишних слов оседлала его, зажав ладошкой рот, чтобы он не мог громко показательно стонать и стала медленно ласкать его ствол своими влажными от желания и неудовлетворенности половыми губками, задевая его головку набухшим клитором, периодически опускаясь так, чтобы касаться грудями его лица. Когда его член снова поднялся, она, все так же не убирая руки от его рта, лишь изредка еще поглаживая линию его губ кончиками пальцев, медленно опустилась на всю длину, начав размеренные движения вверх вниз.

В тот момент ей подумалось, что по сути не было бы никакой разницы — будь под ней вибратор на присоске или же этот юноша — результат для нее был бы совершенно одинаковым: она уже хорошо знала свое тело и, не встречая сопротивления со второй стороны, могла показать как довести ее до оргазма буквально за пару десятков секунд.

Написать комментарий

вернуться к странице